Поиск
Голосование
Вам было бы интересней посетить семинар посвященный теме:
 

О. С. Сахновская - Контрпереносное отыгрывание или принцип бумеранга

Молодая женщина, терапия с которой длилась около 6 лет и была весьма удовлетворительной, как на ее, так и на мой взгляд, за два месяца до окончания лечения рассказала о некой тайне, хранимой ею на протяжении нескольких лет. Эта тайна касалась меня и заключалась в следующем: примерно через год после начала аналитической работы она ехала в одном со мной автобусе и наблюдала скандал, разразившийся между несколькими пассажирами, в числе которых была и я, и контролером. Я мгновенно вспомнила эту ситуацию, т.к. она была крайне неприятной: контролер, чрезмерно агрессивный и психопатичный тип даже для этой специфической профессии, умело доводил людей до исступления. Она сказала, что не могла рассказать об этом раньше, т.к. я бы разозлилась на нее за то, что она видела меня в совершенно другой роли, чем я предстаю перед ней в кабинете. Хотя и сейчас опасения остались, она понимает, что, унося эту тайну с собой, она снизит ценность проделанной нами работы.

Это прозвучало диссонансом. В этой терапии было много трудностей, но хороший рабочий альянс и доверие все же превалировали. Да и сам рассказ совершенно не соответствовал не только моему восприятию той ситуации, но и обычной практике взаимодействия с автобусными контролерами.

Она запомнила мои слова «вы ведете себя как ненормальный». Так говорила ее мама, когда она вырывалась из отведенных ей границ. Так могла сказать ей я, и это значило бы, что она больше не может приходить, а я не та, за которую себя выдаю. Я сразу заняла место агрессора - контролера. Ее место - место жертвы (привычная для нее расстановка сил). Этот эпизод стал достоянием ее внутренней реальности, жгучей тайной, угрожавшей уничтожить достигнутые нами результаты. Психотическая капсула, хранимая многие годы, должна была быть выброшена в аналитическое пространство, обезврежена. Она решается сказать об этом. Могло быть иначе.

Пытаясь исследовать, что оказалось причиной такого расщепления, я натолкнулась на один эпизод, который, впрочем, никогда и не исчезал из моей памяти.

Но давайте, начнем с начала.

Она (в дальнейшем К.) обратилась с просьбой помочь разрешить ряд проблем, возникающих при общении с мужем и ребенком. Ее ревность выливалась в тяжелые конфликты, она чувствовала себя плохой матерью своему семилетнему сыну и не умела строить отношений втроем. Ей тогда было 24 года, в первый раз она вышла замуж в 16 лет, сын с 2 лет жил с ее родителями, а она со своим новым мужем. К. имела среднее специальное образование и училась в институте.

Мы договорились об аналитической терапии 2-3 раза в неделю. Она начала старательно рассказывать историю своей жизни.

Создавалось впечатление, что она была несчастливым ребенком. Страдала от кошмаров, боялась оставаться одна, но еще сильнее боялась сказать об этом. В снах за ней гнались чудовища, спастись от которых было невозможно: опасность бежала вместе с ней самой, внутри нее. Ее часто ругали, иногда били. Во всех неприятностях своего детства К. была склонна обвинять маму. Она, единственный ребенок в семье, чувствовала себя там совершенно бесправной, «мебелью, которую можно переставлять или не замечать». К. знала, как просто заслужить наказание, но невозможно – похвалу. Начинания перечеркивались маминой критикой. Выражение любых чувств с ее стороны встречал недоумевающий взгляд. Она не помнила себя резвящимся ребенком. С детства и на протяжении многих лет К. страдала гипертонией. Ее внутреннее напряжение, невозможность выразить себя выливалось в болезнь. Что бы выжить она должна была быть хорошей девочкой и была ею.

Первые несколько сессий прошли в эмоциональном вакууме. Она представлялась мне человеком в водолазном костюме – идеально облегающем, но и идеально изолирующим. Через некоторое время, однако, К. рассказала историю об умершем щенке. Она была маленькой, одинокой девочкой и он был очень дорогим для нее существом, но она почти не плакала, когда он погиб – мама сочла бы ее слезы неуместными. Она как будто проверяла меня: позволю ли я выражать жалость, испытывать боль. Мое понимание тех ее детских переживаний немного разморозило ее. Она смогла оплакать утрату щенка, а затем, и некоторые свои детские обиды. К. вспомнила, как у нее, не имевшей возможности выразить чувства, пошла горлом кровь.

Но изменения пугали ее. Ей казалось, что ни она сама, ни я, ни ее окружение не примут ее такой. К. опаздывала и ожидала увидеть в кабинете на кушетке вместо себя, очень плохой, другого пациента - идеальную девочку, которую любят родители и я. Она представляла, что обратная сторона таблички «свободно», висящей на моем кабинете – «занято», как в уборной поезда и, что в ее недрах столько ужасающего, что стоит лишь вынуть пробку, как все вокруг будет убито. К. очень желала и страшилась доверия ко мне. Тестировала мои чувства к ней. Она казалась себя вампиром, которому могут дать меньше, чем имеют. Обнаружилось, что в основе ее конфликтов с мужем лежит не ревность к другим женщинам, а зависть к нему самому: она завидовала его финансовой свободе, он казался ей скаредным и дающим другим больше, чем ей. К. хотела владеть им безраздельно.

Атмосфера на сессиях заметно изменилась, К. стала более открытой, эмоциональной, но, дойдя до некой черты, она остановилась. Ее потребность заслужить любовь и страх оказаться недостойной любви заставляли ее как будто уплотнять свою оболочку. Эта оболочка оставляла ее желания и не принимаемые мамой чувства внутри нее, а возможные нападения - снаружи. Она становилась все плотнее, а мои усилия что-то изменить были тщетны, и лишь усиливали сопротивление. Я стала чувствовать себя беспомощной, неуспешной. Пыталась уловить свои чувства и угадать ее. Росло раздражение. Мы как будто вернулись к началу.

Она рассказала, что как-то потребовала купить игрушку и устроила истерику в магазине. Ей страстно хотелось получить у мамы доказательства любви. Она повествовала о все более и более сильных чувствах, но ощущение отгороженности, как от меня, так и от собственных переживаний усиливалось. Она страшилась той массы чувств, которая бушевала внутри нее. Их нельзя было выпустить наружу. И у нее и у меня появились головные боли. Это был путь, который привел ее к гипертонии.

Эта граница стала непреодолимой. У меня возникло устойчивое ощущение, что все усилия тщетны. У нее усиливался страх стать зависимой от меня, привыкнуть. «Вы мне никто и я Вам никто» – это звучало как заклинание. Опоздания перешли в пропуски. Возникали образы отрешенности, неизбывного одиночества. Я иногда воспринималась кричащей. На сессиях царил все тот же эмоциональный вакуум. «Готова подойти ближе, но не знаю, как» - говорила К. «Мне представляется картина: психоаналитический кабинет, буйно помешанный клиент выливает все на аналитика. Он припадочный. Всю ярость я выливаю на близких, а здесь боюсь – мне скажут - все финиш. Решилась попросить книги для экзамена по философии. Если у Вас есть такие-то... Долго не решалась – просят только у близкого. Их не всякий любит давать. Это личная, почти интимная вещь. Я не думаю, что это возможно, но это было бы Вашим доверие ко мне, шагом вперед, которого так не хватает».

Эта ситуация показалась мне похожей на рассказ о щенке. К. помогала себе и мне преодолеть безвоздушное пространство. Казалось, что, не дав эти книги, я его увеличу. После некоторого обсуждения книги были ей отданы.

Она держала их у себя некоторое время, забывая принести. Ее отношение к маме изменилось, она плакала, говорила более открыто, чувствовала поддержку с моей стороны. Через некоторое время книги были возвращены. «Отпала нужда в них. Стало менее важно ваше мнение. Могу больше справляться сама. Теперь могу отдать часть боли и не бояться, что Вы скажите, что нужно говорить, а что нет. И книг не надо в залог». Вскоре в ее рассказах появился образ бабушки, к которой она убегала из дома в поисках заботы и тепла.

Со временем, К. стала более открыта в выражении своих негативных чувств ко мне. Она рассказала, что раньше это было невозможно, т.к. переносные чувства перекрывали ощущение реальности (например, ей могло казаться, что я громко кричу на нее за что-то, вызывающее самоосуждение, и смысл моих слов тонул в ее страхе). Как-то К. не пришла на сессию, оставшись дома с мужем и представляя меня одинокой, ожидающей ее. Она рассказала, как было хорошо, когда я была в отпуске, какие хорошие отношения у нее были с мужем. Отец всегда выбирал мать, хотя, как думала К. в детстве, она была бы ему лучшей женой. Иногда мама уезжала и тогда наступала прекрасная, свободная жизнь. Они жарили мясо и, даже сильно переперчив, съедали его с огромным удовольствием. Она могла быть очень хорошей без мамы. К. проследила изменения образа матери в сновидениях на протяжении терапии. Обычно кто-то ужасный гнался за ней, и это могло повредить и ей и окружающим, т.к. преследователь одновременно был и ею. Затем образ разделился, и она перестала представлять угрозу для окружающих, но спасенья не было, и она просыпалась. Постепенно чудовище стало уменьшаться и как-то предстало в виде дикой кошки в моей одежде, которой можно было противостоять и не быть убитой.

Часто он видела сны, в которых прозрачная жидкость или слизь находящиеся у нее во рту или горле мешали ей дышать и говорить. Смысл этих снов не был нам понятен.

Терапия двигалась вперед. Были решены многие проблемы. Примерно в то же время она перестала бояться своей зависимости от меня. Зависимости, которая в детстве причиняла ей столько боли. Она сама не узнавала себя, получившую новую профессию, ставшую успешной и уверенной в ней, живущую вместе с сыном и получающую удовольствие от своего материнства, более спокойную и уравновешенную в отношениях с мужем и родителями, имеющую друзей, свои интересы. Наиболее постоянным признаком переноса было ее ощущение, что она приходит в кабинет не для себя, а для меня. Она вынуждена подчиняться (опоздания и пропуски, продолжавшиеся почти на протяжении всего времени были компромиссом). Но, наконец, и это ощущения осталось в прошлом, и она почувствовала, что проживает свою, ею самой обустраиваемую жизнь, течение которой ей приятно, направление во многом зависит от ее собственной воли, а препятствия, которые могут ей встретиться, преодолимы. Мы договорились об окончании через несколько месяцев и, вскоре была рассказана тайна.

Как уже, наверное, стало понятно, первая ассоциация, которая возникла у меня, при размышлении о тайне, касалась эпизода с книгами. Страх, что на самом деле я считаю ее ненормальной из-за тех чувств, которых она боится, и которые могут взорвать ее или мир вокруг; страх преследования и спутанность границ (кто кого преследует и кто пострадает) - все эти представления, бывшие такими яркими до передачи книг и исчезнувшие во время терапии, возникли вновь в этой тайне, как «затерянный мир».

Чем же явилась эта ситуация с книгами для терапии. Что заставило меня дать их, что было приобретено и что потеряно благодаря ей. Что побудило меня считать, что дать книги – хорошее и единственно правильное решение. В основном я уже говорила об этом. Безысходность, тупиковость ситуации, нежелание переносить свою беспомощность; страх, что пациентка сочтет бесполезной такую терапию – все это толкало к действию. В целом, можно сказать, что я испытывала внутреннее напряжение, от которого в силу разнообразных причин (отсутствия уверенности, опыта и достаточной возможности интроспекции своего контрперенса) я избавилась, воспользовавшись случаем. «Действие – это отыгрывание того, что не может быть вспомнено или чрезмерно аффективно заряжено, что бы быть допущено в сознание» - говорит Фрейд.

Давайте рассмотрим книжную ситуацию с разных сторон. С точки зрения пациентки, я совершила неожиданный поступок: я повела себя так, как по ее опыту (или по ее представлению) мама не должна себя с ней вести, но так как она хотела бы (на первый взгляд), что бы себя с ней вели. Это изумляет ее и приносит свои плоды. Я как будто становлюсь другой, дающей мамой, она приобретает иной опыт отношений.

На протяжении всех лет совместной работы меня не покидал некоторый дискомфорт в отношении этой ситуации, который можно охарактеризовать как угрозу со стороны с-эго. Я вспомнила, как синтонно восприняла тогда, то, что иностранный супервизор скривился, услышав мой рассказ. Однако смысл пометки по поводу котрпереноса, сделанной на той супервизии - «что-то мешает вступить в борьбу по поводу книг», был мне не ясен. Начался период рефлексии. Чего же я не смогла понять, почувствовать, заметить. Медленно, как старая переводная картинка стало приходить понимание.

Я вспомнила ее историю об истерике в магазине, рассказанную незадолго до просьбы о книгах. Рассказ о желании получить любовь и невозможности сделать это иначе, из–за тотального недоверия. Теперь история с книгами стала казаться мне в чем-то похожей. И здесь и там присутствовали злость, желание выйти за рамки и контроль: если не так, то никак; не уступлю и не буду доверять. Ведь мама не купила игрушку - не любила.

Далее ассоциации привели меня к известному случаю П.Кейсмента - пациентки, перенесшей в младенчестве операцию, просившей держать ее за руку, чего не сделала ее мама, упавшая в операционной в обморок. Я хорошо помнила этот случай, но к своему удивлению, в этой ситуации не могла сказать определенно, держал ли он в действительности пациентку за руку или нет. Это говорило о какой-то эмоциональной спутанности. Размышляя о том, чем явилось бы его согласи держать пациентку за руку, Кейсмент пишет: «1) Я действительно предлагал бы себя в качестве лучшей матери, продолжавшей держать миссис Б. За руку, в отличие от матери реальной, не сумевшей выдержать все то, что произошло; 2) мое предложение частично было бы продиктовано боязнью потерять пациентку; 3) если я буду держать пациентку за руку, это почти определенно не поможет ей пережить первоначальную травму вновь, на что она надеялась…. Наоборот, это было бы равносильно утрате ключевого фактора травмы и могло лишь укрепить восприятие данного обстоятельства, как чего-то совершенно ужасного, что бы быть хорошо запомненным или пережитым» (1).

Если мать не может вынести чувств ребенка, он ощущает их смертельно опасными. Терапевт имеет возможность впустить их в свой внутренний мир, позволить им соединиться со своими, понять и потом вернуть пациенту в переносимой форме. Становясь иной, лучшей мамой, я, прежде всего, перестаю быть терапевтом, который помогает принять прошлое, и подтверждаю его непереносимость. Передавая ей книги я показываю, что не могу дотронуться до своих и ее чувств, связанных с невозможностью получить искомую любовь пережить отчаяние и злость и ненависть ребенка, который хочет игрушку так, что чувствует, что от этого зависит его жизнь. Но именно это я и должна была дать ей пережить. Я же реагирую лишь на верхушку айсберга – разрешенное взаимодействие. Становлюсь хорошей мамой, расщепляя образ (появляется идеализированная бабушка). Думаю, что именно этот момент стал той песчинкой, на которой затем выкристаллизовалась тайна, Я стала персонажем ее сценария. Здесь начинаются терапевтические утраты.

Теперь, по прошествии нескольких лет, приобретя больший опыт, освободившись от кортрпереносных чувств, я смогла представить иной ход событий. Напряжение в аналитическом пространстве, ставшее непереносимым для меня (но, возможно, вполне переносимое для нее), могло бы быть осмысленно мною, как ее невозможность получить помощь от матери, ее злость, ревность, желание контроля. Я не смогла почувствовать и понять из материала сессий, того, что она зла на меня, готова взорвать кабинет, но боится своих чувств и моей мести. Я тоже боялась их. « Иногда именно интенсивность чувств и выступает основным коммуникативным фактором. И тогда психотерапевты, реагирующие адекватно на такую коммуникацию, обнаруживают переживание в себе чувств, сходных по интенсивности» (Кейсмент).

Моя реакция не была адекватной - я отнесла их к возможным последствиям того, что я не смогу ей помочь чувствовать себя в безопасности и испытывать доверие. Мы как будто на бессознательном уровне договорились игнорировать все, что может нарушить общение хорошей девочки и доброй мамы, хотя на уровне слов тема агрессии муссировалась бесконечно.

В результате получился почти точный слепок с ее способа взаимодействия с мамой. Она злиться, я не понимаю ее и не принимаю ее чувств, и мы обе избегаем этого уровня общения. Книги проделали брешь в аналитическом пространстве, снизили напряжение и выпустили наружу часть важного материала, утратив его для анализа. Так и она убегала к бабушке, не решая проблем взаимоотношений с мамой. Там у бабушки было добро, а у мамы зло. Я, не принявшая ее злости, таю опасность, могу наказать. Этот образ питается ее невыраженными чувствами (отсюда спутанность: в ком источник опасности во снах, кто жертва, а кто преследователь и т.д.)

Впечатления от сцены в автобусе падают на благодатную почву, где внутренний хаос удобрен беспорядком в анализе. Монстры из ночных кошмаров, хищные звери, ясно угадывающиеся в моем образе из автобуса, поселяются за стенами кабинета.

Распознавание неправильных представлений фактически стало решающей задачей анализа, с тех пор как Фрейд открыл перенос. Отношения с аналитиком, возникающие в ситуации «здесь и сейчас», представление, сформированное об аналитике, и постепенный его анализ, позволяет пациенту корректировать образы; например, пациент реагирует на аналитика, как если бы он был объектом из его прошлого и постепенно приходит к осознанию этого. В этом процессе корректируются не только неправильные представления текущих взаимоотношений, но и пересматривается прошлое, меняется его психическая реальность – теория о нем самом и о других (Сегал , Эйчеговен). Он не идеальная мама из фантазии, а живой человек, который не боится чувств пациента и может помочь ему в том, что бы справиться с ситуацией, а не удовлетворить желание. Мы помогаем иному обращению с ситуацией и оплакиванию невозможности непосредственного исполнения желаний.

Моя пациентка понимала, что аналитические отношения не предполагают обмена книгами, и испытывала по этому поводу некоторое смущение. Она говорила, что книгами обмениваются при очень близких отношениях. Пациентка, описанная Хоффманом, ожидая звонка своего терапевта, о котором долго просила, другому врачу, восклицала: «Это безумие, я могла попросить об этом друга, я могла попросить об этом кого угодно» (4). Все это означает, что такого рода взаимодействия, избавляющие терапевтов от переживаний под благовидным предлогом эмпатии, делают нас инцестуозными фигурами, не позволяющими исследовать эдипальные конфликты. Не замечать Эдипов комплекс и подменять его положительным объектом – значит не вскрыть более глубокие слои, которые могут при возбуждении белее поверхностного уровня вызывать психотические переживания. Шоннесси (2) говорит, что эдипальный материал может быть «невидимы» не вследствие его отсутствия, а потому, что он столь важен, что пациент прибегает к психическим способам его сокрытия.

Аналитик является внешним объектом для размышляющего сознания пациента. Важно не то, что аналитик говорит объективную истину, а то, что отличие ракурса, предлагаемого аналитиком, дает возможность пациенту пересмотреть и, возможно, изменить свой собственный взгляд. Мы делаем два шага: настройка и эматия к внутреннему миру анализанда, и после этого создаем новую разделяемую реальность, в которой аналитик участвует со своим «другим» взглядом, показывая, что отношения могут быть иными, нежели те, что выписаны в его сценарии. Я же осталась в плоскости отношений пациентки с ее значимыми объектами, на сцене, где роли давно определены и лишь до времени меняются их знаки. От любви до ненависти один шаг или меньше.

Вооружившись этими соображениями, я просмотрела записи сессий. Без удивления, я обнаружила массу материала, предваряющего просьбу о книгах, говорящего об эдипальном соперничестве, о злости и зависти о недоверии женщинам, страхе сближения с ними и способах избегать таких отношений или контролировать их, скрытого для меня тогда. Наконец стала прочитываться самая неясная тема - тема жидкости, или слизи мешавших дышать и говорить. Она основывалась на эдипальных фантазиях, замешанных на оральности. Но это я заткнула ей рот, не дав выкрикнуть свои чувства, оставив захлебываться в фантазиях. Не случайно перед рассказом о тайне он видела сон, в котором ее сыну снимают брекет систему. Больше не нужно ходить к врачу и платить – его рот, несколько лет сомкнутый в тисках стал свободен. Теперь, когда она стала принимать сына, почувствовала себя принятой матерью, а значит, и сама смогла быть ею, она – выздоровевший ребенок, который уже может свободно говорить, кусать, лечить себя, не завися от врача, которому нужно было платить за возможность говорить и за возможность молчать. Теперь, уже не скованная страхом, она, находит возможным показать в аналитическом пространстве отщепленный материал, сохраняющийся в фантазийном мире и позволить мне вывести ее наружу к себе же нынешней и интегрировать образы себя и меня.

Итак, к каким выводам можно прийти в результате этих размышлений. Аналитические отношения приводят к тому, что пациент воздействует на чувства терапевта, вызывая к жизни его собственные конфликты. Нежелание или невозможность их переживать заставляет терапевта прибегать к различным способам снижения напряженности взаимодействия, в аналитическом пространстве. Ими могут быть активное использование генетических интерпретаций, контрпереносное отыгрывание и т.д. Последнее, будучи проанализировано может быть ценнейшим материалом терапии: через собственные конфликты мы приходим к пониманию конфликтов пациента(Smith). Но оставаясь вне аналитического поля, оно становится частью реального взаимодействия пациента и аналитика, их историей, продолжающей отношения с внутренними объектами и, живя параллельной жизнью, исчезает из свободных ассоциаций, теряя возможность быть проанализированными. Под эмпатией может скрываться беспомощность самого терапевта, (помноженная на контрперенос, вызываемый ожившими в терапии персонажами внутреннего мира пациента), которую, исходя из своих интересов, он проецирует на пациента, не углубляя понимания, а сужая сообразно собственным возможностям восприятия. При этом оставляемый и удерживаемый за рамками анализа, мир чувств пациента, полный агрессии, сексуальных фантазий и другого вытесненного материала возвращается к нему бумерангом.

Литература:

1. Кейсмент П. Обучаясь у пациента. 1985г.

2. Шонесси Эдипов комплекс. М.Nota Bene, 2002 г.

3. Этчегоен Г. Эмпатия. Ж. Практической психологии и психоанализа. №12.

4. Hoffman, цит. по Стаффекс А. Материалы 9-ой ЛШ IPA, 2002г.

5. Segal H. Phantasy and reality. Int. J. Psycho-Anal. 1994, 75, 395-401.

6. Smith H. Countertransference, conflictual listerning. J. Amer. Psyhoanal. As. V.48\1, 2000.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить